Сергей лемешев. (продолжение)

Сергей Лемешев. (Продолжение)

Консерватория.
Экзамены в филармонии начались раньше, и дня через три по приезде я отправился туда пытать счастье. Успел спеть только речитатив перед каватиной князя, как меня остановили и сказали: Довольно. Затем прочел стихотворение Кольцова Жница (по программе требовалось что-то продекламировать), которое подготовил самостоятельно. Сказали: Спасибо. А на следующий день я узнал, что принят. Это меня, конечно, обрадовало, но все же решил попробоваться в консерваторию. Ведь столько лет я о ней мечтал!

Через неделю явился на экзамен: помню, он проходил в оперном классе. Поглядел на экзаменаторов, и перед глазами поплыли круги. Филармонической комиссии я не испугался вероятно, потому, что там не было столь официальной обстановки. Здесь же за большим столом, покрытым зеленым сукном, сидели М.М. Ипполитов-Иванов, бывший тогда директором консерватории, Н.Г. Райский, А.М. Лабинский, В.А. Зарудная, М.А. Дейша-Сионицкая, Н.В. Салина, Л.Г. Звягина. Многие из этих прославленных мастеров русской оперной сцены были мне давно знакомы еще по фотографиям и рассказам Квашниных, я привык думать о них с благоговением. Но петь перед ними…

Чтобы приободриться, я решил принять независимый вид: оперся на одну ногу, другую отставил, как заправский артист. Но от страха вторая нога запрыгала, и независимая поза не удалась. К тому же меня очень смущал мой вид: в коричневой рубашке навыпуск, подпоясанной узеньким ремешком. Почему-то, когда я был подростком, мне все давали больше моих лет, но в девятнадцать лет я продолжал выглядеть еще мальчишкой. Вот и тогда, когда я стоял перед экзаменационным столом, Райский, оглядев меня с головы до ног, недоверчиво спросил: А, собственно говоря, сколько вам лет? Я прикинул в уме: сказать правду или прибавить? Как лучше? Но так как времени раздумывать не было, сказал правду. После арпеджий и гамм начал каватину князя (на этот раз я решил перехитрить комиссию и пропустил речитатив). Дойдя до фразы Прошли невозвратно дни юности светлой, я не попал на си бекар. Райский, остановив пианиста, спросил: Случайно взяли неверную ноту или так заучено? Я промолчал. Предложили спеть сначала. Спел.

Заучено, сказал Райский и после небольшой паузы предложил спеть еще раз. В третий раз я решил уже взять наобум ту ноту, какая получится: а вдруг попаду. Но не попал… Мне сказали: Довольно. Провалился, решил я. Смотреть на членов комиссии было стыдно, но одна из них, пожилая дама (как потом я узнал, это была Л.Г. Звягина), придержала меня за руку, когда я понуро проходил мимо стола, и шепнула: Не расстраивайтесь, очень хорошо! Я все же не поверил, что в консерватории вместо хорошо громко говорят довольно, и поплелся к двери. В тот же день вместе со мной держал экзамен и Никандр Сергеевич Ханаев. Результаты экзаменов должны были быть объявлены через три дня. Помню как сейчас, подошел это я к доске, на которой были вывешены списки, а голову поднять, чтобы посмотреть на них, боюсь! Ведь я был почти уверен, что меня там не только нет, но не может быть: еще бы, не попал на си бекар! Стою перед доской и не смотрю… Наконец собрался с силами, глянул увидел: Ханаев, посмотрел повыше мелькнуло что-то знакомое, всмотрелся моя фамилия. Прочел по буквам моя, по слогам тоже моя! Удивительно!

О Станиславском.
Работая с нами над музыкой чаще всего это были романсы, он всегда обращал наше внимание на то, что в небольшом произведении, миниатюре, протяженностью в две-три минуты, надо уметь нарисовать яркую картину жизни человеческой души, передать настроение, которое композитор воплотил в звуках. Он требовал от нас ясного представления того, о чем и кому мы поем, напоминая, кстати, что, если слова не слышны, вся работа идет насмарку.

Со мной Константин Сергеевич работал над романсами Чайковского и Кюи. К тенорам наш учитель относился особенно придирчиво, уверяя, что какую бы партию тенор ни пел, кажется, что это все одна и та же. Поэтому он требовал от нас возможно большего разнообразия интонаций, умения передать малейшие нюансы в смене настроений.

Вскоре я начал работу над Ленским. Евгений Онегин уже шел на студийной сцене под рояль. Интересно: как только я запел, ощущение образа резко изменилось. Музыка внесла свои коррективы. Ведь у Пушкина образ Ленского овеян легкой иронией, поэт словно не совсем принимает его всерьез, и, думается, здесь он отчасти пародировал сентиментализм карамзинского типа. А Чайковский понял пушкинского героя иначе. В нем, как и в Татьяне, он нашел свою тему вечную преданность любви, большой, всепоглощающей, трагической. И все же я считаю, что работа над романом Пушкина пошла на пользу: ведь я стал лучше чувствовать слово в музыке, потому и более естественно фразировал.

Станиславский очень увлекался на репетициях, добиваясь конкретных действий в каждой сцене: он настаивал, кричал. Но, встречаясь на следующий день с нами, он порой говорил: Все неправильно, эта сцена так не пойдет, давайте действовать иначе. Он никогда не боялся отвергнуть свои же требования, не боялся этим якобы уронить свой авторитет, как некоторые другие режиссеры. Главным для него всегда была правда, верное сценическое самочувствие исполнителя, и он всегда искал ту сценическую форму, которая наиболее близка конкретному артисту, его темпераменту, его внешним данным.

О записях.
Сейчас я с благодарностью вспоминаю то время, когда записи производились на воск и ни один звукооператор не мог что-либо изменить в звучании музыки. И хотя в техническом отношении эти записи были несовершенны, они в натуре передавали исполнение и настроение певца. Правда, сейчас, если у певца что-либо не выйдет, то неудачную фразу, слово или даже отдельную ноту можно заменить, переклеить, вставить заново. Поэтому порой случается, что на пластинке певец лучше звучит, чем на сцене или эстраде. Но самой совершенной фальсификации я предпочитаю естественное состояние певца, его подлинное вдохновение, даже с присущими ему недостатками. Пусть пластинка запечатлеет подлинный облик исполнителя, а не его дистиллированного двойника, выутюженного, подштопанного, но неестественного и потому скучного…

О комедийных ролях.
Я всегда любил обогащать свои программы комедийными произведениями то Дуню-тонкопряху спою, то Во деревне было, во Ольховке или что-нибудь другое в этом роде. Люблю и партию Альмавивы за искорки юмора и веселый комедийный блеск всего спектакля. И на драматической сцене я с большим удовольствием смотрю комедии. Друзья, отмечая черты юмора и в моем характере, иной раз выражали сожаление, что оперный репертуар не дает возможности раскрыть их на сцене.

И все-таки вряд ли кому-нибудь могла прийти в голову мысль предложить мне сыграть роль поповича в Сорочинской ярмарке Мусоргского, которую решили ставить в филиале Большого театра. Я как лирический тенор предназначался, конечно, на партию парубка Грицько, возлюбленного Параси, свадьбой которых завершается опера. Но Грицько меня мало трогал еще один влюбленный герой! То ли дело попович! Каково же было удивление Л. Баратова и дирижера М. Жукова, когда я решил петь Афанасия Ивановича. Действительно, Ленский, Ромео и вдруг попович! Но мне захотелось влезть в шкуру гоголевского персонажа, чтобы не только попробовать себя в новом, комедийном образе, но и немного отдохнуть от лирики. Такие переключения бывают полезны для актера, даже если непривычное амплуа не принесет ему полного удовлетворения. Все-таки художественная палитра артиста обогатится какими-то новыми характерными чертами глядь, и старые образы заиграют по-новому. Ведь как ни борись со сценической рутиной, с годами приобретаешь свои привычки, которые грозят стать штампами, если артист потеряет самоконтроль, если не будет получать новых творческих стимулов.

О жизни.
Моя судьба сложилась так счастливо во многом потому, что я без ума был влюблен в свою профессию, мог легко принести ей в жертву любое удовольствие и главной моей жизненной потребностью было пение. Я пополнял свои познания в вокальном искусстве, жадно черпая их всюду, где только мог, и в классе педагога, и в беседах с товарищами, и в студии Станиславского, и на спектаклях Большого театра, и на концертах Шаляпина и других больших мастеров. Но особенно мне помогло уже складывающееся умение самостоятельно готовить свои партии.

Leave a Comment